Война 2030. Атака Скалистых гор

Федор Березин. Война 2030. Атака Скалистых гор (части 1-11)

Никогда еще что-то хорошее не длилось слишком долго. Так уж устроена эта дурацкая, раскинутая на тысячу мегапарсеков вокруг чернильная пустота, спонтанно истыканная цветными, припухшими кляксами тепла. Конечно, точно сказать про те парсековые дальности трудно, и хотелось бы верить в лучшее – мол, только у нас под желтой звездой не все как надо, и нельзя, понимаешь, лишь по аналогии и, так сказать, по закону подобия... Но как-то не доходят оттуда никакие известия приятного вида, все больше всякие кошмарики: то подрывы сверхновых, то галактические тараны навылет да черно-дырчатые проколы там и тут в эвклидовых сумерках. Уж если бы веселились там напропалую, то уж по тому же, упомянутому закону подобия рассылали б телеграммы самохвальные направо-налево, сквозь все искривления гравитационных линз и прочие казусы. Так бы и пиликали, напевали лазерными маяками, точками-тире о своей жизни распрекрасной, хлебосольной и не в меру длительной, о царствах своих подлунных и лунных. Однако нет же ничегошеньки! И потому, скорее всего, там, в астрономических далях, такие напасти водятся, что стыдно про них поведать даже ближним соседушкам по галактике, а не то что дальним. И лучше тогда уж вообще ничегошеньки не ведать и по-прежнему в надежде-вере в чужое везучее житие на звездочки мерцающие поглядывать.

Слово о быте шахтеров

Великие перемены произошли на шахтах Донбасса, в шахтёрском труде и в шахтёрской жизни. К ним быстро привыкли; иное уже и не поражает. Только старожилы, сравнивая «век нынешний» и «век минувший», ещё умиляются по-стариковски.

С.Ю.Рыбас. Зеркало для героя (Продолжение II)

Устинов работал,  потом поднимался на-гора, в общежитие. Шахта отнимала все  силы.  Он  вспоминал какой-то  долгий сон,  где  он  был  преуспевающим руководителем  социологической  лаборатории,   и  с  удивлением  видел  того полуреального   человека,    ищущего   защиты   от    медленного   рутинного существования.  Тогда-то он,  оказывается,  завидовал двадцатичетырехлетнему заводскому мастеру Сергею Духовникову,  который работал в цехе в дни авралов по  двенадцать часов,  который жег  себя  ради  простого выполнения плана  и одновременно ради себя самого, своей жажды жить. Эта жажда выделяла парня из массы, озабоченной вязкими житейскими проблемами.

С.Ю.Рыбас. Зеркало для героя (Продолжение)

"Прошу вас,  товарищ секретарь, учтите мое положение и помогите вернуть мою  старую  работу,  с  которой  меня  перевели саночником за  мою  критику администрации за  то,  что  она плохо относится к  людям,  не  дает нам угля топить дома,  а  скоро зима.  Я работал навалоотбойщиком,  считался мастером угля, а меня перевели саночником, кем я был в 1920 году мальчишкой. Прошу не отказать в моей просьбе. Моя жена после проживания при немцах была несколько раз арестована и бита за то, что муж рвал шахты, и считали как партизанку. В настоящее время болеет, и детей надо учить и воспитывать..."

Шахтерка. Николай Касаткин:

Николай Касаткин: “Шахтерка”

Когда посетитель Государственной Третьяковской галереи, познакомившись с картинами художников шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов XIX века, оказывается в зале, где размещены произведения Касаткина, он испытывает такое ощущение, словно перед ним открывается какой-то новый мир образов, чувств, идей.

Дмитрий Халаджи

“Золотое перо Руси” Дмитрия Халаджи. Часть IV

Охотник за чемпионами или «Страшный  Русский казак» «Охотник за чемпионами» именно так еще при жизни величали одного из сильнейших борцов начала XX века, чемпиона мира по французской борьбе «классической», призера Российской империи по гирям и исполнителя феноменальных силовых номеров Ивана Васильевича Шемякина.

Дмитрий Халаджи

“Золотое перо Руси” Дмитрия Халаджи. Часть III

Поезд Пермь-Тюмень медленно катился по железной дороге оставляя за собой сотни верст  пути. Солнце катилось за горизонт и  через открытые окна в вагоны проникал сильный аромат полевых трав и хвои, а в рощах, которые бесконечно тянулись вдоль дороги, не утихая заливались трелями соловьи, и даже мерный стук колес не заглушал их чудного пения. Федор Федорович вышел из своего купе в коридор поезда, подошел к открытому окну и всей своей необъятной грудью втянул воздух наполненный вечерним ароматом, затем повернулся к проводнику разносившему чай и задал ему вопрос.